Династия Феодосиевых - последний правитель объединённой империии

Сегодня разговор пойдёт о Галле Плацидии, влиятельной фигуре поздней античности, сестре римских императоров, при которой Равенна преобразовалась в новою столицу Западной Римской империи. Но всё по порядку, и начать я хочу с её отца, Феодосия Великого, последнего, кто управлял объединённой империей.

Феодосий был сыном испанского полководца с тем же именем. Родился он в 347 году и с юности вступил на воинскую карьеру. В 368-9 годах с отцом он подавил в Британии так называемый “Великий заговор” между Кельтами и Германцами против римской провинции. Провинция Британии давно была в пренебрежении, и контроль над ней ослаб, но вдвоём Феодосии смогли возродить над ней Римскую гегемонию. Далее их перевели на Дунай, где в 374 году Феодосий младший получил звание dux - то есть, полководца, и впервые возглавил собственную армию. Граница на севере Балкан в это время была очень нестабильной, варвары постоянно производили набеги и оседали в этих землях, далее размывая границу. Хоть эти осевшие готы и признавались римлянами и были номинально интегрированы в систему, они поддерживали свою этничность и преданности, из-за чего они не раз входили в столкновения с римлянами. Самым разрушительным восстанием стал мятеж предводителя тервингов Фритигерна. В 378 году император Восточной римской империи Валенс выдвинулся с армией чтобы подавить мятеж в Битве при Адрианополе, но его войска потерпели сокрушительное поражение, а сам он был убит. Видя всю остроту ситуации, его брат Валентиниан I, император Западной части империи, назначил Феодосия на место со-правителя на Востоке, так как на этот момент тот был самым компетентным человеком в империи.

Феодосию удалось окончить Готские войны, но на невыгодных империи условиях. Готам было разрешено осесть на Балканах, в провинциях Фракии, Мёзии и Македонии в обмен на устное обещание быть союзниками Риму и оборонять границу от будущих вторжений. И если раньше варваров пытались как-то ассимилировать в римское общество - научить их латыни, расселить их, дать их вождям римские посты и звания - то здесь об интеграции речи и не было. Варвары, в основном готы и аланы, могли обосноваться целыми автономными анклавами. Что с одной стороны хорошо, ибо когда их интересы совпадали с римскими, этот союз мог бы сильно помочь империи обороняться, не задействуя собственные истощённые армии. Но когда интересы не совпадали, то тут приходилось иметь дело с самой правящей и очень милитаризованной группой прямо посреди империи. Чтобы хоть как-то избежать этого второго сценария, им стали выдавать так называемые “субсидии” и “подарки” - то есть по факту откупаться от них данью. Но это всё были проблемы на будущее, а на время эти меры принесли значительный уровень спокойствия и стабильности^[1]. Феодосий продолжил доказывать себя способным генералом. В 380-х годах он достиг мирного договора с Персией. Западным императорам, сыновьям Валентиниана I, как и их отцу опять пришлось прибегать к его военной помощи в 387 году чтобы победить узурпатора Магна Максима^[2]. Тогда Валентиниан II со своей женой и сестрой Галлой нашли прибежище в императорской резиденции в Салониках. В том же году Феодосий укрепил свои позиции, женившись на Галле, которая ради этого перешла в православие.

Феодосий был сильным приверженцем православного христианства и был известен аскетичным образом жизни. В 381 году он созвал Первый Константинопольский (Второй Вселенский) собор в стенах храма святой Ирины. На нём было осуждено арианство, а Никейский Символ веры поддержан и расширен. Но, как вы наверняка помните с уроков Воскресной школы, осуждение арианства не привело к его пресекновению - оно оставалось очень распространённым ещё долгое время^[3]. Запомните это, эта тема ещё всплывёт в недалёком будущем. Продвигая православие, он всё же принимал умеренную позицию. К примеру, в 399 году он издал эдикт, запрещающий языческие элементы в игрищах, вроде жертвоприношений, но сами увеселения, такие как гладиаторские бои или олимпийские игры, он не запрещал^[4]. Он не вмешивался, когда христианские фанатики поместно разрушали языческие храмы, но он также не поддерживал их систематических закрытий. В общем и целом, он явно продвигался к своему идеалу христианства как единственной религии империи, но делал это осторожными шажками, чтобы сильно не гневить языческую часть население, которая всё ещё остовалась очень большой^[5].

В 394 году Феодосий опять выдвинулся со своими войсками на запад. В 392 году при загадочных обстоятельствах умер 21-летний император Валентиниан II и на его место взошёл его бывший наставник magister scriniorum Евгений. К власти он взошёл во многом благодаря своей дружбе с главным военнокомандующим (magister militum) Арбогастом. Как можно понять по его имени, Арбогаст был франком по происхождению, и более того он был язычником. Каким бы он ни был властолюбивым, эти два фактора никогда не дали бы ему заручиться поддержкой ультра-традиционно настроенной, так сказать “консерваторской” элитой римского Сената, поэтому он направил свою поддержку Евгению. Взамен тот воскресил языческое движение в Западной империи, сменив ставников Феодосия на верных ему людей, заново открыв Храм Венеры и Рома^[6] и восстановив Алтарь Победы в Сенате^[7]. При этом сам Евгений называл себя христианином. После восхождения на престол он послал к Феодосию послов, сообщивших новость и просивших его подтвердить признание нового императора. Феодосий им ответил расплывчато и в 394 году принял решение не признать нового правителя. Он провозгласил своего младшего сына Гонория императором Западной Римской империи, а сам двинулся с войском против Евгения. В Битве на реке Фригид 6 сентября того же года он одержал победу - Евгений был пойман и казнён, а Арбост покончил самоубийством на следующий день. Проведя зиму в Милане, Феодосий собирался вернуться в Константинополь, но 17 января он скончался от водянки. На этот момент ему было всего 48 лет.

В заключение хочу упомянуть важную деталь о Битве на реке Фригид, так как это даст повод для дальнейших конфликтов. В этой битве с обеих сторон важную роль играли варварские отряды. Как я уже говорила, в это время варвары уже не ассимилировались в традиционные римские чины и системы, а действовали практически автономными союзными группами. У Евгения были союзы с Алеманнами и Франками, не говоря уже о самом Арбаогасте, а Феодосий вёл отряды из вышеупомянутых готов. В сражении Феодосий поставил готов вперёд, прикрывая ими собственные отряды и пытаясь численно превозмочь оборону противника. Из-за этого готы приняли основной удар и потерпели наибольшие потери, предположительно 10,000 убитыми за два дня сражений. Быть может Феодосий видел в этом только плюс для себя, так как теперь ему надо было волноваться о меньшем количестве проживающих на его землях варварах. Как бы то ни было, готская отвага и потери не заслужили ни признания, ни даров для выживших. Это привело ко многим вопросам с их стороны, и после смерти Феодосия их предводителя Аларих поднял мятеж. Оставшись единственным боеспособным командиром на Балканах, он нападал на города в этой спорной территории между Западной и Восточной частью империи, пытаясь добиться пропитания для своих нынче апатридных людей.

Галла Плацидия

Теперь наш рассказ затронет наверное самых скучных и самых интересных персонажей столетия. И теми, и другими оказались дети Феодосия: его сыновья Аркадий и Гонорий от его первой жены Аэлии из родной Испании, и дочь Галла Плацидия, названная в честь матери, от второго брака с сестрой императоров Грациана и Валентиниана II.

Победив Евгения, Феодосий стал правителем всей империи, назначив своих сыновей со-правителями. И хоть это и дало ему почётное звание последнего императора объединённой империи, продержал он его всего 4 месяца. На время его кончины Аркадию было 16, Гонорию 10, а Галле примерно 6 или 7 - мы не знаем точного года её рождения. Галла старшая тоже скончалась в 394 году, ещё до Битвы на реке Фригид, при родах, так что дети остались полными сиротами. Опекуном Аркадия стал префект претория^[8] Флавий Руфинус. (Некоторые произносят его имя как РУфинус, но учитывая, что в латыни ударение, за очень редкими исключениями, падает на предпоследний слог его имя стоит произносить как РуфИнус). Он был галлом и за всю свою жизнь так и не научился хорошо говорить по-гречески. Гонорий с Галлой остались жить в Медиолане под присмотром военачальника^[9] Стилихона, самого успешного римского полководца на это время. Отец Стилихона был вандалом, что вызывало много предубеждений среди коренных римлян, но он доказал свою преданность и умения Феодосию в его войнах, за что получил от него своё высокое звание и женился на его племяннице Серене.

Оба брата, увы, оказались очень вялыми: Аркадий проводил всё своё время во дворце, редко показываясь на людях, был он тусклого вида и плохого здоровья, Гонорий тоже был некомпетентным правителем и со своими странностями, так что в обеих частях империи за них de facto управляли сначала их опекуны, а потом различные “серые кардиналы”. Другое дело их сестра Галла. Она получила блестящее образование, была умной, самостоятельной и властолюбивой. Более того, все историки соглашаются, что она была невероятно красивой. Ей это досталось с обеих сторон: о её отце, матери и дяде по матери пишут, что все они были красивой внешности. Так же она унаследовала и их крепкий нрав. Это женщина не просто получала то, что хотела, вопреки всем сложностям этого и без того турбулентного времени, так судьба не только вопреки её воле, но даже без её предварительного ведома швыряла её и туда, и сюда, и всюду она умудрялась выйти победительницей. Ей на руку ещё играло её высокое происхождение. Сестра императоров и внучка Феодосия, не зря прозванного Великим - не важно в какой ситуации она оказывалась, ни римлянин, ни варвар не осмеливался поднять на неё руку. Высота происхождения была закреплена и официальном титулом - Гонорий провозгласил её августой. Зачем - не очень понятно, ибо этот титул не давал ей никаких дополнительных привилегий, а наоборот, с практической точки зрения только усложнял всем жизнь так как официально августу можно было выдать замуж только за равного ей по званию, то есть другого императора или короля. Хотя может быть в этом и заключалась причина, так как Гонория обвиняли в не братской любви к сестре. Хоть он и был женат дважды^[10], историк Зосима пишет, что обе его жены умерли девами, так что серьёзные странности у него явно были.

Тем временем их опекун Стилихон умело отражал нападки варваров, в том числе бунтующего Алариха. Его успехи воспевали на каждом углу, и хоть он и не был властолюбивым, его популярность и родство с императорской семьёй тревожили Гонория, поэтому в 408 году по ложному обвинению - и абсолютно все признавали, что обвинение было ложным - Стилихон был казнён. И чтоб вы думали, в этот же год обрадованный Аларих без замедления осадил Рим. Ну и что тут было Гонорию делать? Способностей у него от природы не было никаких, лучшего генерала столетия он сам себя только что лишил, а под его стенами теперь сидела злая и отчаянная армия. Гонорий поднял лапки вверх и сказал: “Берите, что хотите, только нас не трогайте”. Аларих с удовлетворением эти условия принял, и взял у Гонория всё^[11], что только у того было, после чего отступил от города. Но уже через два года, в 410 году он опять осадил Рим, и, собственно говоря, справедливо сделал, ибо Рим нарушил свою часть мирного договора. Предвидя очередную осаду, Гонорий бежал в Равенну. Он ожидал, что как и в прошлый раз город попробуют взять голодом, ибо впечатляющие стены Рима взять было практически невозможно. И правда, Аларих не смог их преодолеть, но зато он смог подкупить людей внутри, которые сами открыли ему ворота. Так и был взят Вечный город, центр мира. Это произвело ошеломляющее впечатление, у многих было ощущение конца света. Значительная часть населения провозгласила, что падение Рима является божественным наказанием народу за их отступление от языческой веры своих предков. Христиане оборонялись, и Блаженный Августин^[12] стоял у них во главе. В своей книге О граде Божьем (426) он объясняет, что захват Рима и вправду является божественным провидением, но не в знак наказания, а ради окончательной победы над язычеством и передачи власти христианству.

Интересно отметить, как на это отреагировал император Гонорий. Историк Прокопий рассказывает^[13], что когда ему доложили, что Рим погиб, Гонорий в недоумении спросил: “Да как же так может быть, я ведь совсем недавно его с рук кормил!” Дело в том, что у него был то ли петух, то ли павлин, которого звали Римом. Когда Гонорию объяснили, что речь идёт не о птице, а о городе, тот облегченно вздохнул, мол, главное, что пернатый любимец в порядке. (Гонорию в это время было 25 лет)

Аларих, так стремившийся к Римскому признанию, не дождавшись присвоил его сам себе. Зная, что Рим ему долго не удержать, он разграбил столицу. При этом церковные источники не сильно упрекают его, так как он, будучи арианином, не трогал иммущество христианских церквей вне зависимости от их деноминации. Среди его трофеев оказалась и Галла, которую почему-то Гонорий не увёз с собой в Равенну - быть может, потому что на тот момент случился очередной период разлада между ними. Каковы были его намерения с ней до конца непонятно, но похоже он хотел заключить с ней официальный брак, ибо это помогло бы ему позиционировать себя как нового правителя готско-римской империи, не говоря уже о красоте Галлы. Как бы то ни было, Аларих умер в том же году при загадочных обстоятельствах. Теорий на этот счёт имеется много, в том числе что его мог убить его родственник Атаульф.

После его смерти Атаульф был избран новым правителем, ибо у готов вожди выбирались по принципу так называемой “военной демократии”. И он был по уши влюблён в Галлу. При этом он не оставлял политических амбиций, и союз с Галлой очень бы ему в них помог. Поэтому он хотел, чтобы брак был не по варварским обычаям, которых римляне не признавали, а официальный римский брак санкционированный её родственниками. К этому времени Гонорий смог найти тебе нового генерала Констанция, но тот тоже согласился ему служить только если Гонорий выдаст за него свою сестру. Силы обоих кандидатов встретились в битве, но явного перевеса не оказалось ни в одну, ни в другую сторону. Видя, что война обещает быть затяжной, да и непонятно ещё, кто победит, Гонорий втайне от Констанция нехотя дал своё согласие Атаульфу. Галлу при этом, естественно, никто и не спрашивал. Надо отметить, что у Атаульфа уже было две жены и шестеро детей, но так как все эти связи были по варварскому обычаю, с римской правовой точки зрения он был полным холостяком, так что всё нормально. К браку готовились долго и со всей серьёзностью. Свадьба состоялась только в 414 году и невесту щедро одарили драгоценностями, которые, собственно говоря, по большей части ей уже когда-то уже принадлежали, так как это было содержимым разграбленной римской казны.

Галла быстро начала влиять на Атаульфа, убеждая его прекратить войну с Италией и направить силы против внешних врагов Рима — вандалов и бургундов на границе. У них родился сын, названный в честь её отца Феодосием — имя крайне необычное, так как готы вплоть до 6 века называли своих детей исключительно традиционными готскими именами. Явно, что на сына возлагались большие надежды как на будущего правителя новой империи, тем более что у Гонория, с его сложностями в личной жизни, не было детей. Но радость была недолгой: ребёнок умер не прожив и года, а сам Атаульф был убит в 415 году в результате внутренних распрей.

После его гибели власть перешла к Сигериху, который правил всего семь дней. Отчасти он продержался так недолго потому что попробовал неподобающе обойтись с Галлой, но сами готы воспрепятствовали этому, так как к этому времени они стали воспринимать Галлу не просто как знатную чужестранку, или как жену своего прошлого короля, а как свою королеву в собственном праве. Так Сигерих был убит занявшим его место Валлием. Он стал первым, кто проявил к Галле презрение: вместо того, чтобы наладить с ней какие либо отношения, он сразу заключил её под стражу и использовал как разменную монету в торгах с Гонорием. Быть может, увидев её сильный нрав и авторитет, он решил не испытывать судьбу и не играть с огнём.

К этому времени Констанций начал напоминать о своём претендовании на Галлу. Он опять попробовал отбить её из готских рук, но не вышло, и ему тоже пришлось вступить в переговоры с готами. Галлу удалось выкупить за годовой урожай пшеницы, и по её возвращении в Рим Гонорий, не особо церемонясь, выдал её замуж за Констанция о чём она, конечно, заранее уведомлена не была. Надо отметить, что её готские ухажеры все были высокими, красивыми и влиятельными королями, а вот Констанций был кривым, угрюмым, простого происхождения, не то чтобы особо уважаем даже самим Гонорием, так что приятного в нём было мало. Но Галла проявила свой характер и стала поворачивать даже такую ситуацию в свою пользу. Её харизма сыграла своё, и отношения у неё с её новым мужем стали складываться на удивление хорошо. Он дал ей её множество свобод и под её давлением даже начал требовать от Гонория титула соправителя. Очевидно, что это была затея Галлы, так как Констанцию этот титул был абсолютно не нужен, ибо он был уже не молод, имел болезнь лёгких и никогда раньше и не заикался о желании власти, а вот Галле он дал бы встать вровень с братцем. Титул он в итоге получил в 421 году, после чего благополучно скончался в тот же год от своей болезни лёгких. У них осталось двое детей: сын Валентиниан III и дочь Гонория.

После смерти мужа отношения Галлы с братом окончательно испортились сразу по нескольким причинам. Гонорий возглавлял “консервативную”, традиционно-ориентированную часть римского общества, а вот Галла не оставила своих связей с варварами, всячески им покровительствовала и всегда имела их в своём обиходе. Также у них шли споры о выборе наследника престола. Более того, Гонорий не оставлял своей любви к ней, теперь выражая её чуть ли не публично. В 423 году Галла не выдержала, переехала в Константинополь со своими детьми, где на то время уже правил её племянник Феодосий II, сын их старшего брата Аркадия. Однако в том же году Гонорий сам умер от водянки, так и не назначив наследника. Воспользовавшись ситуацией, влиятельный патриций (то есть, член аристократии) генерал Кастинус провозгласил некоего Иоанна новым императором. Об этом Иоанне почти ничего не известно, кроме того, что он был главой какого-то административного департамента^[14], да он нам особо и не важен, так как изначально задумывался как марионетка для Кастинуса. Принимать его новым правителем, естественно, никому из более властных членов императорской семьи не хотелось, тем более что свергнуть новоизбранного императора не представлялось делом невозможным, но кому именно в таком случае достанется престол, оставалось открытым вопросом.

Перед императором Восточной Римской империи открылась возможность заново объединить Запад и Восток под своим правлением. Для нас сейчас это звучит очень заманчиво: военная экспансия, романтическая идея единой, великой Римской империи, выбор нам кажется очевидным. Но такое мышление пренебрегает тем фактом, что за всеми благами правления неотъемлемо следуют все тяжести и ответственности этой должности. А в 5 веке эти проблемы были на лицо: Запад был в стадии тяжёлого кризиса, проблемы всё возникали и носили глубокий характер. Не перечисляя их все просто скажу, что до общепризнанного окончательного падения Западной Римской империи оставалось всего 53 года. А тут ещё при дворе была Галла со своими амбициями посадить на трон своего сына. Поэтому Феодосий принял решение оставить правление своему двоюродному брату Валентиниану. Он предоставил свои войска и в 425 году Иоанн был успешно низложён. Далее он был унизительно провезён по Риму на осле, а затем медленно казнён путём отрубания по очереди всего, что только можно. Номинально такой указ издал Валентиниан, но учитывая то, что на этот момент ему было всего 6 лет, скорее стоит предположить, что за ним стояла Галла которая, всё ещё имеющая титул августы, провозгласила себя регентшей^[15]. Со взрослением сына официально она отошла от власти, но по факту она оставалась единоличной правительницей до своей кончины.

Так прошла последняя стадия жизни Галлы Плацидии. Она ещё успела замешать несколько интриг^[16] при дворе, пытаясь балансировать между своей приверженностью к варварам и “традиционными ценностями”^[17]. С детьми у неё сложились не лучшие отношения. Так как править ей нравилось самой, Валентиниана она всячески отстраняла от власти, и вырос он, подобно своим почившим дядям, неспособным правителем. А вот дочь пошла в мать. О ней сохранилось относительно мало сведений, но сохранившиеся эпизоды очень говорящие. Когда Галла попробовала выдать её за старого римского аристократа, Гонория воспротивилась воли матери и в 450 году она послала просьбу о помощи гунну Атилле, с которым в том году было заключено мирное соглашение^[18], и приложила к просьбе своё кольцо. А так как он только и искал повода возобновить войну с Римом, Атилла принял этот жест за предложение ему Гонорией руки и сердца, провозгласил её своей невестой, и потребовал пол Западной империи в приданое. Галла бысто спохватилась и дала всем свой твёрдым отказ, а дочь заточила в монастырь, где та рано скончалась.

К концу жизни Галла, подобно отцу, ударилась в религию. Она активно покровительствовала строительству церквей и последовательно боролась с арианством. За эти старания католическая церковь впоследствии провозгласила её святой. А теперь давайте посетим некоторые из этих церквей.

Мавзолей Галлы Плацидии

Трёхмерный снимок интерьера на Google Maps: https://maps.app.goo.gl/pJ2w6BYBe2jK5G6b7

Когда Гонорий перенёс столицу в Равенну в самом начале 5 века, он принял меры чтобы придать городу более подобающий вид. Галла Плацидия тоже приложила к этому руку и под её руководством были возведены несколько красивейших церквей. Одна из них была церковь Святого Креста (Santa Croce). Само здание церкви имело форму вытянутого креста, а в конце притвор вытягивался в обе стороны перпендикулярно основной части церкви, и на концах этого притвора были часовни, каждая из которых тоже была крестообразной формы^[19]. Этот храмовый комплекс прошёл через много стадий значительных перестроек. Сейчас сама церковь Святого Креста сузилась примерно до половины своей изначальной длины, и более того, она больше не действующая: она официально де-освещённа и закрыта для посещения. На месте соединяющего часовни притвора теперь проходит узкая городская улица. Из часовен сохранилась только южная, зато сохранилась она в идеальном состоянии. Дорогое убранство внутри полностью сохранилось и является одним из раннейших полностью дошедших до нас христианских иконографических ансамблей. Обычно в рассказах самое интересное оставляют на самый конец, но я хотела бы начать именно с этого места. И учитывая насколько богата Равенна прекрасными монументами, с продолжением рассказа скучно не станет.

Это южная часовня зовётся мавзолеем Галлы Плацидии, так как долгое время считалось, что она была похоронена здесь. Эту теорию легко понять, ведь здание было заложено самой Галлой, имеет потрясающе красивое и дорогое убранство внутри, и в нём до сих пор находятся саркофаги на которых, увы, нет имён или изображений похороненных в них людей. Современные историки склоняются к мнению, что она всё же умерла в Риме и была похоронена там же вместе со своим братом Гонорием.

Здание имеет крестообразный план, где каждая из частей примерна равна по длине. Оно сложено из переиспользованных кирпичей - так как Равенна на то время уже была старым городом, в ней находилось вдоволь высококачественного “подножного материала”. Снаружи оно достаточно невзрачно, как, собственно, и все раннехристианские церкви^[20]. Внутри же оно полностью покрыто мозаиками. Поистине уникально, что все эти мозаики полностью сохранились и мы можем ощутить первозданную красоту этого строения. В мозаиках внутри преобладает ярко-синий цвет. В более поздних и привычных нам византийских мозаиках фон обычно золотой, символизирующий божественный свет, но в мозаиках раннехристианских церквей фон обычно небесно-синий. На сводчатых потолках северной и южной частей храма на этом синем фоне изображен стилизованный цветочно-звёздный орнамент, а так как вход находится с севера, то у заходящего в церковь создаётся эффект того, что ты попадаешь в небесный, райский сад. В небольшом куполе посередине изображен золотой крест, ориентированный на восток. Он окружённый 167 звёздами, которые расположены так, что создаётся ощущение того, что они вращаются, как настоящие космические тела, а Крест остаётся неподвижным посреди них, как полярная звезда. На тромпах^[21] купола изображены символы четырёх евангелистов^[22]. Между сводом купола и сводами боковых галерей изображены мужчины в светлых римских одеяниях - быть может апостолы, или другие святые, судить сложно так как они не подписаны и не имеют отличительных атрибутов. У их ног мирно пьют воду из фонтанов белые голуби.

Если войти в храм с севера, первое попадающееся на глаза изображение - это южная люнета^[23]. Тут интересная сцена - это не нарратив, то есть, в ней нет очевидного последования действий, или даже изображение одного конкретного эпизода, но при этом она явно повествует какую-то историю. Справа к центру ниши направляется какой-то святой с золотым нимбом. В левой руке он держит раскрытую книгу, а в правой он держит золотой крест. В центре, к которому он направляется, расположена решётка над пылающим костром. Вы только посмотрите на то, как живо изображён огонь, как извиваются языки пламени вокруг прутьев решётки. Слева расположен ещё более неподходящий предмет - раскрытый шкафчик с четырьмя книгами-евангелиями - имя каждого из авторов подписано у них на обложках. Существует распространённая гипотеза, что этот святой - это мученик Лаврентий^[24], который был казнён в 258 году в Римской Испании методом зажаривания заживо на городской площади. Из-за почётного места и уникальной композиции этой мозаики некоторые предполагают, что этот ораторий^[25] мог быть изначально освящён в честь святого Лаврентия. В лунетах по бокам изображены дикие животные на водопое, окружённые лианами. Поворачиваясь назад над выходом мы видим ландшафт с шестью белыми овцами, окружающими Доброго Пастыря, опирающегося на крест. Вокруг Его головы простой золотой нимб, и в отличие от прочих изображённых святых он одет в ярко-золотые одежды и пурпурный плащ. Сам Иисус изображён молодым безбородым юношей, что непривычно для нас, но было распространено в раннехристианском искусстве.

Люнеты с животными по боками и со святыми сзади и спереди интересно перекликаются между собой при помощи узоров на внутренних частях арок между ними. С юга и севера, как я уже говорила, своды наделяются мотивом так называемого “райского сада”. С запада и востока лианы, окружающие оленей и их водопои, как будто бы прорываются за грани люнеты и прорастают по потолку, но уже в более цивилизованном виде. На смену толстым, мощным завиткам лиан тут приходят утончённые стебли и листья, окружающие в почти геометрической форме золотые статуи на пьедесталах и монограммы Христа (ХР) по центру. В античности давно сформировалась традиция заполнять края мозаик полосой из извивающихся листьев аканта. Здесь эта традиция полностью соблюдена, но вместо абстрактного аканта тут изображены лианы винограда, наверное из-за его ассоциации с литургическим вином^[26]. Ближе всего к центру помещения с запада и востока расположены полосы с сине-зелёным орнаментом, а с юга и севера расположены полосы с орнаментами в тёплых тонах, что перекликается с основными цветами композиций на сводах в противоположном направлении. Перед святым Лаврентием это геометрический узор “меандр”, известный нам ещё с древнегреческого искусства, а подле Христа это гирлянда из разнообразных фруктов и листвы. Это тоже распространённый мотив в античном искусстве, в мозаиках, фресках и скульптуре. Он символизировал изобилие и вполне подходит как атрибут подле Создателя всего.

Теперь обратите внимание на расположение мозаики Иисуса. В христианских храмах наиболее почётное место традиционно отводится Христу — как правило, в центре восточной апсиды, у Царских врат. Его образ также многократно повторяется в иконостасах и фресковых циклах, где Он представлен в сценах Страстей, Воскресения или Второго пришествия. Но в этом мавзолее Его лик размещён сзади, над входом. В то время как южная, условно "лицевая” сторона храма отдана святому Лаврентию, Христос оказывается позади, вне поля зрения на протяжении всего пребывания внутри. Он открывается лишь в тот момент, когда человек оборачивается, чтобы уйти. С точки зрения нынешней иконографии, такое решение является “неортодоксальным”, а может даже показаться совсем неправильным. Однако я считаю, что в нём заключён удивительно глубокий богословский смысл, делающий в этом случае такое расположение наиболее верным. Мавзолей Галлы Плацидии, хотя, скорее всего, и не стал её усыпальницей, всё же является императорским мавзолеем. Это было местом, где погребались умершие и куда приходили их помянуть. Есть замечательная картина русского художника Василия Смирнова “Утренний выход византийской царицы к гробницам своих предков”, которая изображает именно это. Сейчас картина хранится в Третьяковской галерее.

(В картине Смирнова западный саркофаг изображён на востоке, а в остальном картина является полностью исторически точной.)

В итоге создаётся странное сочетание вот этих потрясающих мозаик Райской красоты, уют этого небольшого помещения, и скорбь от вида усопших родственников. С одной стороны может показаться странным, что смерть и Райская благодать совмещаются в одном помещении, но ведь с другой стороны нет, всё так и должно быть. Ведь с христианской точки зрения смерть - это не конец, а переход в иной мир, и для верных это место как раз оказывается Раем. В мавзолей как раз ведь для того и приходят, чтобы помолиться о том, чтобы души близких попали бы туда. И заканчивая такую молитву, поворачиваясь, чтобы уйти, человек видит ответ на своё прошение - Христа. “Бог же не есть Бог мёртвых, но живых, ибо у Него все живы” (от Луки 20:38). Видеть Его здесь среди Своего избранного стада даёт нам надежду на то, что наши близкие достигли лучших уделов, но и даёт нам самим наставление. Как писал Блаженный Августин в своих размышлениях на этот стих, “Если же они живы, давайте же стараться так жить, чтобы иметь воз­можность жить вместе с ними, когда умрем” (Рассуждения на Евангелие от Иоанна. Рассуждение 43).

Иисус говорил: “Аз есмь пастырь добрый” (от Иоанна 10:11), откуда и берётся в христианстве символ пастуха как прообраз Христа и овца как символ верующих. Сейчас, хоть мы все и знаем эту Библейскую притчу и готовы представить себе Христа как пастуха, несущего на плечах заблудшую овцу, символ самих овец как христиан сейчас уже вышел из широкого употребления. А вот в раннем христианстве, в 5, 6, может даже в 7 веке, он был очень распространён. Посмотрите на сами саркофаги. На том, что слева (восточный) изображён Агнец Божий, с нимбом вокруг головы, в который вписана монограмма Христа, а у его ног текут четыре реки Рая. С обеих сторон от Него благоговейно стоят простые овцы - следующие за Ним христиане. На другой стороне храма (западный саркофаг) тоже изображена овца. Она стоит подле Креста, как будто бы прижимаясь к нему всем телом. Кто-то интерпретирует это как символ Христа, ведь Агнец, держащий крест до сих пор является символом Христа и Его вольного распятия. Другие же указывают на то, что у этой овцы нету нимба и что она не держит крест передней ногой, что стало стандартной формой изображения в Средневековье, и потому предполагают, что это овца тоже является символом верующего, который положил всё своё упование на Животворящий Крест Господень.

Тропарь: Му́ченик Твой, Го́споди, Лавре́нтий, во страда́нии свое́м вене́ц прия́т нетле́нный от Тебе́, Бо́га на́шего, име́яй бо кре́пость Твою́, мучи́телей низложи́, сокруши́ и де́монов немощны́я де́рзости. Того́ моли́твами спаси́ ду́ши на́ша. Кондак: Огне́м Боже́ственным распали́в се́рдце твое́, огнь страсте́й до конца́ испепели́л еси́, страда́льцев утвержде́ние, Богоно́се му́чениче Лавре́нтие, и в страда́ниих вопия́л еси́ ве́рно: ничто́же мя разлучи́т любве́ Христо́вы. Тропари, глас 5: Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. Святы́х лик обре́те исто́чник жи́зни, и дверь ра́йскую, да обря́щу и аз путь покая́нием. Поги́бшее овча́ аз е́смь, воззови́ мя, Спа́се, и спаси́ мя. Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. А́гнца Бо́жия пропове́давше, и закла́ни бы́вше я́коже а́гнцы, и к жи́зни нестаре́емей, святи́и, и присносу́щней преста́вльшеся, Того́ приле́жно, му́ченицы, моли́те долго́в разреше́ние нам дарова́ти. Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. В путь у́зкий хо́ждшии приско́рбный, вси в житии́ крест я́ко яре́м взе́мшии, и Мне последова́вшия ве́рою, прииди́те наслади́теся, и́хже угото́вах вам по́честей, и венце́в небе́сных. Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. О́браз е́смь неизрече́нныя Твоея́ сла́вы, а́ще и я́звы ношу́ прегреше́ний; уще́дри Твое́ созда́ние, Влады́ко, и очи́сти Твои́м благоутро́бием, и вожделе́нное оте́чество пода́ждь ми, рая́ па́ки жи́теля мя сотворя́я. Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. Дре́вле у́бо от не су́щих созда́вый мя, и о́бразом Твои́м Боже́ственным почты́й, преступле́нием же за́поведи па́ки мя возврати́вый в зе́млю, от нея́же взят бых, на е́же по подо́бию возведи́, дре́внею добро́тою возобрази́тися. Благослове́н еси́, Го́споди, научи́ мя оправда́нием Твои́м. Упоко́й, Бо́же, рабы́ Твоя́ и учини́ я́ в раи́, иде́же ли́цы святы́х, Го́споди, и пра́ведницы сия́ют я́ко свети́ла; усо́пшия́ рабы́ Твоя́ упоко́й, презира́я их вся согреше́ния. Сла́ва Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху. Трисия́тельное Еди́наго Боже́ства благоче́стно пое́м, вопию́ще: Свят еси́, О́тче безнача́льный, собезнача́льный Сы́не, и Боже́ственный Ду́ше, просвети́ нас ве́рою Тебе́ служа́щих, и ве́чнаго огня́ исхити́. И ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь. Богородичен: Ра́дуйся, Чи́стая, Бо́га пло́тию ро́ждшая во спасе́ние всех, Е́юже род челове́ческий обре́те спасе́ние, Тобо́ю да обря́щем рай, Богоро́дице чи́стая благослове́нная. Аллилу́ия, аллилу́ия, аллилу́ия, сла́ва Тебе́, Бо́же. (Трижды) Икос: Са́м Еди́н еси́ Безсме́ртный, сотвори́вый и созда́вый челове́ка, земни́и у́бо от земли́ созда́хомся, и в зе́млю ту́южде по́йдем, я́коже повеле́л еси́ созда́вый мя́ и реки́й ми́: я́ко земля́ еси́ и в зе́млю оти́деши, а́може вси́ челове́цы по́йдем, надгро́бное рыда́ние творя́ще пе́снь: аллилу́иа.

Санта-Кроче

Церковный комплекс Санта-Кроче состоял из главной церкви в виде креста и двух боковых часовен, тоже в виде крестов. Одну из этих часовен-мартириев мы уже посетили, а вторая уже давно исчезла. Сама церковь Святого Креста сейчас закрыта для посещения, и более того она де-освящена. Для нас, православных, это кажется дикостью, так как по православным канонам место церкви, даже заброшенной, всегда остаётся святым. Но в католицизме существуют правила, которые, увы, достаточно часто применяются, что здание церкви может перестать быть святыней, либо по указу епископа, либо фактически^[27].

Несмотря на то, что попасть внутрь нельзя, нам это особо то и не надо. Из-за прошествия времени и неоднократных перестроек всё изначальное внутреннее убранство утрачено. Что очень жаль, ведь по сохранившемуся мавзолею Галлы Плацидии можно представить себе, насколько красивым он был в V веке. Стены и полы, вероятно, были украшены opus sectile из разноцветного мрамора — это когда из пластин камня вырезают специально подобранные фигуры, которые потом складывают в один орнамент. Потолки и верхняя часть стен были покрыты opus tessellatum - то есть привычными нам мозаиками из тессер, то есть кубиков из камня или смальты (цветного стекла).

Для нас сейчас представляет особый интерес то, что можно увидеть снаружи сквозь уличный забор. Благодаря археологическим раскопкам здесь отчётливо виден фундамент древних стен. И что ещё интереснее, местами среди травы, особенно с южной стороны, виднеются древнеримские мозаики. Это остатки римского domus, на месте которого по распоряжению императрицы Галлы Плацидии был возведён храм в 424-432 годах. С 432 по 450 год строительство продолжилось на атрии (внешнем дворе) церкви, где были построены капеллы-мартириумы, соединённые с основной церковью нартексом (то есть притвором). Этот нартекс проходил на месте современной улицы, но был полностью разрушен в 1602 году. Именно в это время храм претерпел наибольшие изменения и приобрёл свой нынешний вид. Он сжался с обеих сторон до примерно половины своей изначальной длины и потерял свою крестообразную форму.

Да воскре́снет Бог, и расточа́тся врази́ Его́, и да бежа́т от лица́ Его́ ненави́дящии Его́. Я́ко исчеза́ет дым, да исче́знут; я́ко та́ет воск от лица́ огня́, та́ко да поги́бнут бе́си от лица́ лю́бящих Бо́га и зна́менующихся кре́стным зна́мением, и в весе́лии глаго́лющих: ра́дуйся, Пречестны́й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день, прогоня́яй бе́сы си́лою на тебе́ пропя́таго Го́спода на́шего Иису́са Христа́, во ад сше́дшаго и попра́вшего си́лу диа́волю, и дарова́вшаго нам тебе́ Крест Свой Честны́й на прогна́ние вся́каго супоста́та. О, Пречестны́й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день! Помога́й ми со Свято́ю Госпоже́ю Де́вою Богоро́дицею и со все́ми святы́ми во ве́ки. Ами́нь.

Баптистерий православных (Неона)

Самое время упомянуть и городской собор. В 402 году столица Западной Римской империи была перенесена в Равенну, а вместе с ней из Классе сюда перенесли и епископскую кафедру. Почти сразу началось строительство собора во имя Воскресения Христова (Hagia Anastasis), которым руководил епископ Урсиан. В его честь древнее здание часто называлось Basilica Ursiana. Собор был возведён в юго-восточной части города, в районе Regio Hercolana, недалеко от городских стен, и освящён 3 апреля 407 года. Это была монументальная пятинефная базилика с 56 колоннами, апсидой полукруглой изнутри и многогранной снаружи. Внутри храм был щедро украшен мрамором и мозаиками, поражающими пышностью.

От этого здания и убранства на данный момент, увы, почти ничего не осталось. Нынешний собор стоит на том же месте, но он был полностью перестроен в 18 веке в стиле барокко. Древние здание было полностью снесено, и даже немногие сохранившиеся элементы находятся не здесь, а в Архиепископской капелле, которую мы посетим завтра. Можно обвинить этих строителей 18 века в невежестве, в разрушении значимых памятников древности, что отчасти правда, но с другой стороны, надо отметить и тот, что сам факт перестраивания указывает на сильное желание иметь действующее здания для богослужений. Это желание сохранить собор в действующем и надлежащем виде идёт ещё с 10 века. Здание начало ветшать в средневековье, и его неоднократно ремонтировали и переукрашали. К примеру, в 1112 году облупившиеся мозаики в апсиде были заменены новой композицией, выполненной архиепископом Иеремией. Не смотря на неоднократные работы, какие-то структурные помехи оставались, и к 18 веку здание пришло в непоправимо состояние. В 1734 году архиепископ Никколо Маффео Фарсетти принял решение снести древнюю базилику и поручил архитектору Джованни Франческо Буонамичи возведение нового храма. Последние изменения были внесенны Джузеппе Пистокки, который в 1781 году заменил восьмиугольный купол Буонамичи на эллиптический высотой 47 метров. От старого собора сохранились лишь крипта, утратившая свое назначение из-за затопивших её грунтовых вод, колокольня высотой 35 метров, построенная в 10 веке, и, что нам важнее всего, баптистерия 5 века. О ней сейчас и пойдёт речь.

Трёхмерный снимок интерьера на Google Maps: https://maps.app.goo.gl/6xxrVvyj785TBUF7A

Слово «баптистерий» (греческий βάπτισμα, латинский baptismo) означает «крестильня». Сейчас мы привыкли, что крещения происходят в переносных ванночках, которые выносят на середину храма, но в поздней Античности и раннем Средневековье крестильни возводили как отдельные здания. Это объяснялось особенностями раннехристианской практики: крещение, как таинство, которое вводило нового человека в церковь считалось особенно торжественным и совершалось лишь раз в году, в ночь на Пасху. В одних регионах баптистерии пристраивали к соборам (как на Ближнем Востоке и Кипре), но в северной и центральной Италии их возводили отдельно, тем самым подчёркивая значимость таинства. В Равенне баптистерий размещён с городской стороны собора, чтобы он был на виду, тем самым ещё более подчёркивая важность и особый статус этого таинства.

Здание баптистерия имеет восьмиугольный план. Почему именно восемь сторон до конца неизвестно, и толкований этой формы почти столько же, сколько и историков-искусствоведов, взявшихся за эту тему. Ясно одно: выбор этой формы был осознанным и чрезвычайно значимым. Число восемь ассоциируется с «Восьмым Днём» следующим за Страстной Седмицей — днём воскресения Христа^[28]. Если семь символизирует полноту времени и завершение творения, то восемь указывает на вечность и новую жизнь за пределами земного времени. Идея смерти и воскресения была тесно связана с таинством крещения, и многие святые отцы IV века в своих проповедях связывали схождение в купель и троекратное погружение с положением Христа во гроб, где тот пробыл три дня до Своего Воскресения. Ещё апостол Павел в своих посланиях говорил об этом: “Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились?” (к Римлянам 6:3). Так и новый христианин должен был умереть для греха и восстать как чистый последователь Христа, помазанный на жизнь вечную. Потому баптистерий можно сравнить с римскими мавзолеями. Хоть и есть примеры особо важных персон, которых хоронили посреди городов в огромных, прекрасных строениях, это лишь редкий исключения и большинство захоронений, вне зависимости от статуса погребённого или типа захоронения, находились вне городской черты. Кладбища находились вдоль дорог, ведущих в город, и эта реальность из повседневной жизни могла более окрасить это понимание необходимости прохождения через смерть для того, чтобы попасть в сообщество блаженных и в Небесный Град Господень^[29]. Некоторые авторы усматривали здесь и параллель с Ноевым ковчегом. Святой Прокопий Константинопольский в своей проповеди говорил, что как воды древнего потопа погубили всё человечество, так теперь водою и Духом может спастись всё человечество. Тогда восемь человек были спасены на ковчеге Ноя^[30], и голубь в обоих случаях стал символом спасения.

Баптистерий в Равенне копирует вид баптистерия при Basilica Maior в Милане - как и во многом другом, Равенна следовала примеру старой столицы, тем более, что её епископ Амвросий (374-397), непосредственно заложивший тот собор, являлся неоспариевым духовным руководителем всего Запада. А Миланская баптистерия, в свою очередь, восходит к образцу Латеранской баптистерии в Константинополе, построенной ещё при императоре Константине в начале IV века. И видимо эти соборы настолько стремились соперничать друг-с-другом, что когда папа римский Секстий III обновил в середине IV века баптистерий в Милане, новый епископ Равенны Неон тоже поспешил придать своей обновлённый вид. При нём сооружение Урсиана было полностью покрыто блистающими мозаиками и стукко^[31], её крыша была заменена на новый кирпичный купол. Так как это здание использовалось только для одной церемонии, и то только раз в году, его декорации были очень детально посвящены конкретному таинству.

Баптистерий организован вокруг центральной купели. Как и сам баптистерий, она была круглой или восьмиугольной формы и была сделана из греческого мрамора и порфира. В XIII-IV веках уровень пола был поднят на 3 метра, скрыв под собой все следы изначальной конструкции. Из немногочисленных археологических данных следует, что средневековая купель стоит на том же месте, что и изначальная, и имеет примерно тот же размер: 2.7 метра в диаметре. На её восточной стороне установлен мраморный амвон V века, на котором стоял епископ во время крещения.

Первые христиане, как и Сам Спаситель и Его Предтеча, крестились в естественных источниках воды, ровно как и все прочие таинства и богослужения они проводили по домам и в катакомбах. С легализацией христианства и началом строительства открытых церквей все эти действия переместились в отведённые им здания. Но традиция крещения в “живой”, то есть, текущей воде, осталось. Римские инженеры, так прославившиеся своими акведуками, без труда смогли обеспечить “живость” воды и внутри помещений, проведя к купели водопроводную систему.

Главным украшением этого пространства, конечно же, являются мозаики. В центре купола выложен золотой медальон со сценой Крещения Иисуса Христа. Тот стоит обнажённым посреди вод Иордана, а стоящий рядом Иоанн Предтеча крестит Его трёхразовым обливанием из раковины морского гребешка (Pectinidae). Вы можете возразить, что обливанием крестят католики, а что православные всегда придерживались погружения. Это верно, и изначально скорее всего Иоанн был изображён кладущим руку на голову Христа для погружения, как то изображенно в Арианской баптистерии неподалёку - её мы тоже посетим завтра. Дело в том, что центральная часть медальона была утрачена и в 19 веке её восстановил художник Феличе Кибель, проработавший в Равенне с 1850-х годов до своей смерти в 1872. Его работа явно отличается от оригинала по цвету - даже на фотографиях отчётлива видна эта разница. Последующие историки критикуют его работу за грубость стиля и историческую неточность. Не только манера крещения была изменена Кибелем, но и жезл Иоанна наверняка раньше был простым посохом, а Иисус, в соответствие с Арианской версией сюжета, мог быть безбородым.

Этот центральный медальон окружён ещё двумя полосами мозаик. Прямо под ним находится круг апостолов на синем фоне. У каждого из них уникальные черты лица и позы, ярко демонстрирующие мастерство данных мозаистов. Апостолы изображены в движение, но это движение устремлено в никуда - они как будто движутся на месте. В руках каждый из них несёт по золотому венцу. Эта композиция тоже составила немало хлопот в интерпретации. Некоторые предполагают, что это просто атрибут их святости, наподобие нимба, знак ниспосланной на них Божьей благодати. Такое значение золотых венцов мы не раз встречаем в житиях святых, особенно мучеников. И хоть по Преданию все апостолы, кроме Иоанна, были мучениками, такое заключение не является убедительным. Своим движением, своими позами апостолы явно как будто преподносят эти венцы, а не держат их для себя самих. Следуя аналогии с Аранским баптистерием, посередине, между апостолами Петром и Павлом должен находится пустой трон Христа, к которому апостолы устремляются и преподносят себя и свой труд, в виде венцов, Богу Вседержителю. И хоть подобная интерпретация вполне возможна, к Баптистерию Неона её нельзя отнести так как тут нет изображения трона. Некоторые легко выходят из этого затруднения уверяя, что работающий здесь мастер просто ошибся, забыв изобразить трон, либо же что он, по неумению, не сумел разделить купол на 13 равных частей, и потому остановился на более простой композиции из 12 апостолов. Но, видя уровень мастерства в исполнение мозаик и огромную важность этого соборного комплекса такое предположение тут же оказывается нелепым. Композиция явно была тщательно продумана и точно исполнена. Кому же тогда преподносят апостолы свои венцы? Есть предположение, что этот ряд мозаик вступает в разговор с центральным медальоном Крещения, и что апостолы подносят свои венцы к ногам Христа. Тут было бы и согласие различия декораций между баптистериями ариан и православных с их догматическими различиями. Ариане считают, что Иисус не был Богом, единосущным Богу Отцу. Соответственно, там апостолы преподносят венцы трону незримого Бога Отца. Православный это отрицают, и тут апостолы исповедуют Иисуса Богом и Спасителем, принося ему золотые дары, как то было принято делать в греко-римском мире, когда на трон вступал новый правитель. Проблема такой интерпретации в её замысловатости. Во-первых, Арианский баптистерий был построен лишь позже, а потому можно рассматривать то, как он отреагировал на модель своего предшественника, но в обратную стороны такие сравнения работают гораздо в меньшей мере. Более того, сама система добровольных золотых даров новым правителям к этому времени всячески устарел, и ещё с времён Республики выражалась в виде налогов нежели чем прямых даров. Более того, саму Италию от таких налогов часто освобождали^[32]. Соответственно, вряд ли у тогдашних прихожан возникла бы такая ассоциация. Аннабель Вартон выдвигает другую теорию: а что, если апостолы, как посланники Божьи, преподносят короны славы и бессмертия самим верующим? Епископы, как преемники апостольские, могли возлагать на людей руки для передачи им этого божественного дара оставления грехов и залога вечной жизни во Христе.

Ниже идут изображения, которые наверняка символизируют это вечное царство. На панелях с архитектурными деталями чередуются престолы с раскрытыми евангелиями и троны как “престолы уготованные”. Между ними алтарные преграды: колонны с резными мраморными панелями между ними. В отличие от современных храмов с глухими иконостасами, в церквях IV - VI веков алтари отделялись от остального прихода невысокими, примерно метр в высоту, панелями из резного дерева или мрамора, которые не давали прихожанам подходить к святыне, но не скрывали её из вида.

Ниже расположен ряд окон, а между ними в нишах вылеплены изображения шестнадцати мужчин со свитками и кодексами в руках. Предположительно это пророки, четыре великих пророка - Исаия, Иеремия, Иезекииль и Даниил - и 12 малых пророков: Осия, Иоиль, Амос, Авдий, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария и Малахия. Изначально стукко был ярко раскрашен, как и все статуи Античности и Средневековья. Если присмотреться, то местами до сих пор видны остатки краски. Ниже опять продолжаются мозаики: золотые узоры на синем фоне извиваются вокруг четырёх ниш. В одной из них сохранился престол 6 века, а в другой крест, который когда-то был установлен на крыше баптистерия.

Для ранних христиан крещение совершалось всего раз в год – в Великую субботу перед Пасхой. В некоторых приходах его совершали и на Пятидесятницу, и папа Лев в одном из своих писем объяснял, почему это не правильно. Исключение допускалось лишь в случае смертельной опасности, тогда крещение могло происходить где придётся, но если верующий оставался жив, он всё равно должен был потом явится в собор, чтобы быть “запечатанным” епископом^[33]. Подготовка начиналась в начале Великого поста: кандидаты и их крёстные записывались после личного допроса епископа. В дополнение к строгому следованию поста, они каждый день слушали в соборе катехизические наставления и подвергались экзорцизмам. В субботу вечером обряд начинался с освящения воды и молитвы о ниспослании Духа Святаго. Затем священник касался ушей и ноздрей неофитов, «открывая» их к восприятию слова Божия. Затем они входили внутрь баптистерии вместе со своими крёстными. Перед дверьми они трижды отрекались от Сатаны и сочитались со Христом. Дверь в баптистерию находится с юга, а значит отрекаясь от дьявола смотрели на северную стену. Там перед их взором были изображены сцены обещания триумфа веры. Над горельефами пророков между окон изображены небольшие сценки с животными и пртицами, и только на северной и северо-западной стене изображены библейские сюжеты: Христос попирает змия и льва, Иона выходит из чрева кита, пророк Даниил в львином рву. Укрепляясь такими прообразами, люди произносили своё троекратное отречение от Сатаны и поворачивались к востоку, на встречу своему Спасителю. В юго-восточной апсиде находился алтарь, с той же стороны купели находилась и кафедра епископа. Так же, именно с этого ракурса мозаичный медальон в куполе становится виден с правильного ракурса. Таким образом, новокрещаемые могли бы увидеть связь между собой и Христом.

Затем наступало само крещение. Погружение в купель разом имело несколько символов. Это было подражанием исторического события крещения Христа. Есть здесь параллель с практическим смыванием греха как грязи. Есть тут и символизирование трёхдневного пребывания Спасителя во гробе. Григорий Нисский использовал этот образ в своей трактовке, поучая, что с крещением человек умирает для мира и начинает жить лишь для Христа, что укрепляется последующим сочетанием с Ним миропомазанием и первым причастием на пасхальной литургии.

Удивительно, но креститься в это время было принято обнажёнными. Так велит поступать Апостольское предание, список церковных правил начала 3 века. Поддерживали эту позицию и святые отцы, например, Иоанн Златоуст, описывающий, что в Антиохии пресвитеры разоблачали крещаемых и помазывали всё их тело миром, и Феодор Мопсуестийский, объясняющий, что одеяния являются следствием грехопадения, и для таинства, избавляющего людей от проклятия греха, стоит им быть как Адам до падения без одеяний. Из-за этого была острая нужда в дьяконнисах. При крещении епископ стоял во главе купели на своей кафедре, а на голову крещаемого пологал свою руку пресвитер или диакон - а в случае женщин, дьяконисса. Троекратное погружение тот сопровождал вопросами: «Веришь ли ты в Бога Отца Вседержителя?… во Христа и Его крест?… в Духа Святого?», на что крещаемый каждый раз отвечал «Верую». Однако существует мнение, что в Италии этой практики не придерживались. Амвросий Медиоланский во всех своих писаниях ни разу не упоминал раздевание крещаемых, а наоборот, говорил об их обличение в сияющие белые одежды, хоть интерпретации его слов и расходятся в мнении, предшествует или следует этот акт крещению. На это намекает и сама архитектура восьмиугольных итальянских баптистерий. На востоке крестильни состояли из нескольких комнат, где зал с купелью был окружён притворами, предоставляющими крещаемым больше приватности. Однокомнатные крестильни северной и центральной Италии оставляли бы обнажённых крещаемых на виду не только у священнослужителей, но и всех остальных. Расположение баптистерий тоже указывает на то, что в крещении итальянцы ценили не частный аспект, а наоборот, подчёркивали присоединение новокрещённого к общине православных. Она находится на видном месте, весь город призывается быть свидетелем данной крещаемым клятвы. Архитектурные мотивы в наружнем кольце мозаик купола некоторые трактуют как символ Небесного Иерусалима, а соответственно и вход новокрещённых не только в земную общину конкретной епархии, но и присоединение к большей общине всех угодников Божьих.

За выходом из купели следовало миропомазание в восточной части баптистерии. На этом обычно заканчивается само крещение, но в Милане было принято завершать таинство омовением ног. Это очень нераспрастранённая особенность. Сам Амвросий в своих писаниях отмечал, что это региональная практика. Когда-то она совершалась и в Риме, но из-за большого количества крещаемых из практических соображений вышла из практики. В Баптистерии Православных над каждой из четырёх ниш сохранились надписи, выложенные золотыми мозаиками на синем фоне. Три из них относятся к крещению - цитаты из Псалмов, Евангелий от Матфея и Иоанна - а вот четвёртая пересказывает сюжет умовения ног из Евангелия от Иоанна^[34].

Завершением становилось шествие новопросвещённых от баптистерия в собор для начала Пасхального богослужения и их первой Евхаристии. В знак своего просвещения новые члены церкви облачались в белые одеяния, которые они приносили с собой, а в руки брали зажжённые лампады. И так как всё это дело происходило ночью, должно было складываться потрясающее зрелище и для самих новокрещённых, и для всего остального города. Сначала в высоких окнах башни-баптистерии таинственно мерцал огонь многочисленных светильников, а потом оттуда выходила ангелоподобная светлая процессия. Внутри самой баптистерии свет должен был распространяться от верхнего круглого паникадила, стоящих на полу в нишах и вокруг купели светильников и висящих на стенах лампад, отражаться от золотых элементов, преломляться от текущей воды и оконного стекла, зажигать иначе невидимые крестики мира на лицах собрания. Мозаики медальона в куполе напоминают как бы солнце, с золотым кругом по центру и расходящимися от него лучами золотых светильников между апостолами, указывающими на то, что Христос является источником Света, просвещающего людей в момент крещения и освещающего всю нашу жизнь через причастие с Ним и следованию Его учению, оставленному Им нам через Своих учеников.

Тропарь: Во Иoрдане крещающуся Тебе, Господи, Тройческое явися поклонение: Родителев бо глас свидетельствоваше Тебе, возлюбленнаго Тя Сына именуя, и Дух в виде голубине извествоваше словесе утверждение. Явлейся, Христе Боже, и мир просвещей, слава Тебе. Кондак: Явился еси днесь вселенней, и свет Твой, Господи, знаменася на нас, в разуме поющих Тя: пришел еси, и явился еси, Свет неприступный.

Освещение в церквях

Сейчас у нас есть легкодоступное электричество и яркие лампы чтобы освещать помещения, но задумывались ли вы, как они освещались раньше?

	Конечно же, в церквях были окна. В них вставляли прозрачное стекло - римляне научились успешно работать со стеклом и для прикладных изделий, и для более толстых оконных панелей. Также могли использовать тонкие пластины из полупрозрачного камня - слюды или, как в мавзолее Галлы Плацидии, алабастр. Но окна работают только в наличие солнечного света, и для ночных служений нужно было дополнительное освещение.
	Наверное самым стандартным методом освещения в Римской империи были небольшие лампады. Различные варианты масляных ламп являются стандартным методом освещения по всему миру: в каменном веке люди наливали животный жир в камни с углублениями, в Османской империи для мечетей создавались огромные лампы из стекла с разноцветными узорами. В Римской империи, к началу нашей эры лампы были глиняными. Их массово производили при помощи форм и они были доступны всем слоям общества. У них был продолговатый носик, а иногда и не один, для фитиля и небольшая ручка сзади.
	Их часто украшали каким-то рельефом. У совсем дешёвых могли быть просто геометрические узоры, а на более дорогих могли изображать полноценные сцены. К примеру, к гладиаторским играм или гонках в ипподроме могли производит сувенирные лампадки с изображениями конкретных атлетов.
	Христиане, действуя в той же среде, тоже стали производить “сувенирные” лампады, но на свой лад - в церковных лавках продавали лампады с изображениями святых и библейских сюжетов. Были и более простые и повседневные варианты с более простыми изображениями монограммой Христа или изображением креста. В важных местах паломничества могли продавать специализированные лампады и прочие небольшие предметы с изображениями того святого места или почитаемого святого. Опять же, так как глина является доступным материалом, а сами лампады можно было легко штамповать на формах даже самые разукрашенные были вполне доступны большинству населения.
	Более дорогие версии таких ламп могли быть выполнены из металла: бронзы или сплавов меди. Лампады такой формы было легко носить в руке, ставить на полку, и всюду носить с собой по дому. Но как же их использовать в церкви? При процессиях их можно было нести в руке, как мы сейчас выходим на Крестный ход со свечами, но в повседневном служение всё-таки нужно было что-то что не надо было бы держать в руке.
	Самый простой ответ на эту задачу - это просто поставить лампаду на подножку. К низу лампады приделывалось кольцо, которое ставилось на штырь подставки. Из-за большей значимости таких лампад и желания их сохранить их делали из металла.
	Другой вариант - не ставить на землю а подвешивать к стенам и потолку. Дизайн лампады менять почти не надо было, к ней просто приделовалась либо негнущаяся металлическая подвеска, либо цепочка. Опять же, так как такие лампады занимали более видное место и должны были быть более долговечными, они делались из металла. Те, что предназначались для церквей часто наделялись символом креста и, как и все дорогие лампы, могли иметь более интересные формы как, например, в виде павлина.
	Для больших помещений несколько лампад можно было подвешивать вместе. Поликанделоны - это металлические подвести, куда можно было поместить несколько стеклянных сосудов с фитилями, поддерживаемыми посередине металлическими пластинами. Одна такая “люстра” с 12 лампадами производила столько же света, как и 40-ваттная лампа. Они были круглыми или крестообразными по форме, а цепи, на которых они были подвешены, могли быть простыми или украшенными фигурами, такими как голубь в честь Святого Духа или символом благословляющей руки. Они были небольшого размера, всего 10-20 см в диаметре. Даже знаменитые серебряные канделябры в соборе Святой Софии были всего лишь 60 см в диаметре, зато их было 80 штук - об этом свидетельствуют записи русских паломников и оставшиеся крепления в стенах.
	Бонус: глиняный медведь, стоящий на задних лапах и держащий маленькую работающую лампадку в передних лапах. 4-7 век нашей эры.

Преемственность христианского изобразительного искусства от античного язычества

Когда говорят о христианском искусстве, часто возникает представление, что оно возникло как нечто совершенно новое, уникальное и полностью отделённое от предшествующих ей языческих традиций. Подразумевается, будто христиане стремились как можно скорее дистанцироваться от язычников и иудеев — двух традиций, представители которых зачастую рассматривали христиан как еретиков или сектантов, то есть как странную подгруппу себя, а не как что-то отдельное. Из-за этого любое сравнение христианского искусства с языческим нередко вызывает недоумение, даже сопротивление — как будто подобный жест ставит под сомнение уникальность или истинность христианской веры. Но с исторической точки зрения важно признать: ничто не возникает в вакууме. Даже при радикально новом содержании художественный язык складывается из уже существующих форм и символов. Чтобы выразить Евангелие, нельзя было бы изобрести абсолютно новый «язык» — такой язык был бы просто непонятен никому, кроме самих изобретателей. Да даже изобретение и абсолютно новых вещей, как доказывает Декарт в своей “Медитации”, состоит из синтеза уже существующих элементов. Для выражения новых смыслов, безусловно, требуются новые формы. Но формы не обладают собственной принадлежностью к «язычеству» или «христианству» — они лишь инструменты передачи смысла. Слово может быть священным или богохульным в зависимости от контекста; так же и визуальный символ. Сам по себе он нейтрален, как буквы алфавита. Всё дело в его использовании.

Надеюсь, доказав религиозною позволительность того анализа, который я хочу провести, я предложила бы посмотреть на несколько очевидных, но по большей части незамечаемых примеров такой преемственности христианского искусства от языческого.

Первый пример: это всем известный нимб. У нас он указывает на святость изображённого человека, ангела, или самого Бога. Но нимб — не христианское изобретение. В Египте солнечный диск Атон над головой божества или фараона символизировал божественную силу. Древние греки тоже стали изображать солнечный круг вокруг головы Эоса, бога зари, а потом изображение круга распространилось и на других богов Пантеона. Александр Македонский, завоёвывая страны, распространил этот символ. К примеру, индусы до сих пор иногда изображают Будду с нимбом вокруг головы. Последующие эллины и римляны распространили символ не только на божества, но и персонификаций — добродетели, символы городов, абстрактные понятия. Римские императоры начиная с Юлия Цезаря стали провозглашать себя богами, и потому нимбы распространились и на них, сначала после смерти, потом и при жизни. Ко времени Византийской империи смысл настолько ослаб, что нимб стал просто атрибутов важности персоны, как скипетр или пурпур.

И когда христианство начинает формировать собственный иконографический канон в IV веке, эти формы переходят в новое содержание. Христос изображается с нимбом, символом власти и божественного благоволения, ибо Он Царь Небесный. Через какое-то время нимбом начинают наделять и святых как носителей этой божественной благодати. При этом нимб не перестаёт использоваться в своих изначальных контекстах и язычниками, и самими христианами. Хороший пример — сцена из храма Санта-Мария-Маджоре в Риме (432–440). Там на сцене избиения младенцев злодей Ирод изображён с нимбом, понятное дело не из-за святости, а потому что он властный царь. Подобное использование нимба продолжается и многим позже, в зрелом этапе византийской иконографии. К примеру, в иллюминированной рукописи^[35] Menologion Василия II (~1000 год) есть сцена убиения христианских мучеников. Здесь уже в привычном для нас образе вокруг истерзанных голов мучеников^[36] сияют золотые нимбы, но нимбом наделён и сам император-гонитель Диоклетиан.

Более того, если присмотреться к вытянутой руке императора, то мы заметим, что он как будто даёт знак благословения. Мы привыкли, что по несколько раз за службу, да и вне её, священник складывает пальцы правой руки особым образом и крестообразно осеняет ими верующих в знак Божьего благословения. На иконах Иисус тоже изображается с поднятой правой рукой и поднятыми указательным и и безымянным пальцем. На деле этот жест исходит из античной практики ораторов, где он призывал к вниманию и сосредоточенности слушателей. Даже апостол Павел, получивший замечательное обучение и ораторские навыки, использовал этот знак в своих проповедях. Вот, к примеру, в Деяниях 13:16: “Павел, встав и дав знак рукою, сказал: мужи Израильтяне и боящиеся Бога! послушайте”.

Не только символы и жесты, но и сами материалы свидетельствует о преемственности христианства от языческого прошлого. Папа Григорий I в письме к миссионерам в Англию писал: не разрушайте языческие храмы, а очищайте их и освящайте. Пусть люди приходят туда же, но к истинному Богу. Так христианские храмы встраиваются в ткани древнего города, как, например, в Константинополе колонны Святой Софии были взяты из храма Артемиды в Эфесе.

Таким образом, главное достижение христианского искусства — не в изобретении нового «языка», а в глубоком переосмыслении уже имеющихся форм. Оно не отвергло прошлое, но преобразовало его. Как замечают даже многие агностики, в каждой религии и философии есть своя доля правды, а христианство от них отличается тем, что в нём раскрывается вся полнота истины. Соответственно, это на самом деле разумно, чтоб христианство отвергло те части, которые неверны, и с радостью дополнило бы то правильное и хорошее, которое было нам присуще и раньше. Как говорил Сам Спаситель: “Не думайте, что Я пришёл нарушить закон или пророков: не нарушить пришёл Я, но исполнить” (от Матфея 5:17).